Источником моего вдохновения в поиске целостности и «приключений Духа» стало сочетание событий и опыта, которые мне довелось пережить.

В основе моего пути лежит опыт непосредственной встречи со Христом. Он привел меня из естественно-научной среды (по первому образованию) к крещению в православие, а затем — к изучению богословия и служению чтецом. Получив академическое образование в России и Израиле, я многие годы посвятил исследованию раннеиудейской и раннехристианской мистики.

Этот багаж наложил глубокий отпечаток на мое восприятие мира и поставил предо мной серьезный внутренний вызов: как соединить мистический опыт, о котором я читаю в текстах, с моим собственным жизненным переживанием? Пытаясь быть честным, я постоянно упирался в неразрешимое противоречие, которое точно сформулировал апостол Павел: «Итак я нахожу закон, что, когда хочу делать доброе, прилежит мне злое» (Рим. 7:21).

Разбираясь с этим общечеловеческим конфликтом, я пришел к необходимости пересмотреть отношение не только к телу (о котором печалится Павел), но и ко многим другим силам, действующим во мне и в мире: родовым сценариям, духовным сущностям, силам природы и социальным обусловленностям.

В основу своего исследования я положил две аксиомы:

  1. Нерушимость связи: Печать крещения неизгладима. Даже если я нахожусь в состоянии, которое закон определяет как «темное» или «мутное», Бог со Своей стороны продолжает поддерживать связь со мной. Просто я, завороженный своим состоянием, временно перестаю её ощущать.
  2. Радикальная любовь: Императив Иисуса — «Любите врагов ваших» (Мф. 5:44). Необходимость деятельно расширять границы этой любви привела меня к встрече с силами, которые поначалу казались враждебными или пугающими, но на поверку оказались удивительными союзниками на пути к Богу.

Моей задачей стало научиться подмечать связь с Богом в любом состоянии: в депрессии, в гневе, в зависимости или одержимости. Я осознал, что привычный церковно-аскетический инструментарий не только недостаточен для этой задачи, но порой и препятствует расширению диапазона восприятия.

Это привело к «развороту» от теоретического богословия к живому опыту. Важнейшими ориентирами здесь стали общение с архим. Виктором Мамонтовым, труды митр. Антония Блума и о. Александра Шмемана, переписка Варсонофия Великого, работы Бахтина, Гадамера, Бубера, Левинаса и Розенцвейга.

Далее внимание сместилось в сторону глубинной психологии: от юнгианства и телесно-ориентированной терапии к трансперсональной духовности (расстановкам, процессуальному подходу, трансовым техникам). Естественным продолжением стали шаманские практики, в основе которых лежит искусство управления вниманием и дифференциация восприятия. Этот шаг окончательно укрепил мое осознавание связи с Богом и расширил инструментарий для работы с самыми сложными задачами на пути к целостности.

Сегодня я с уверенностью могу сказать: то, что сегодня называют «шаманизмом», пройдя через фильтры антропологии XX века и современные интегральные концепции (вертикальное развитие, практики внимательности, трансовые технологии), имеет мало общего с архаичным мировоззрением. В лучшем своем понимании это — высокоэффективные технологии ускорения развития осознанности.